Все остальное — уже следствие.
Доктор Равик у Ремарка, Франкл и Бонхеффер дают три разных приближения к одному и тому же человеку — тому, кто либо выдерживает точность мысли, либо отступает перед ней. В фигурах литературной речи Равика мысль опасна, потому что разрушает удобные обезболивающие конструкции. У Франкла человек становится человеком там, где способен занять позицию по отношению к собственным влечениям и услышать смысл, который призывает и требует ответственного действия. У Бонхеффера утрата этой внутренней свободы ведет к глупости в глубоком смысле: к состоянию, в котором образованность, сообразительность и даже нравственная риторика уже не спасают от отказа видеть действительность.
Фигуры трёх мыслителей здесь не просто внешние авторитеты, а три разных подхода к одному и тому же человеческому событию — событию точной мысли.
Равик: думать вредно и опасно
Доктор Равик из «Триумфальной арки» Ремарка показывает это изнутри самого переживания человека: мысль опасна, потому что разрушает обезболивающие конструкции, без которых современный человек уже не умеет жить.
Равик говорит, что привычка думать — самая вредная из всех привычек. Это не научное определение, а скорее результат опыта автора, вложенный в уста доктора-беженца. Пока человек не всматривается слишком пристально в то, что он делает и как живёт, всё остаётся на своих привычных местах: желание кажется естественным, решение — вынужденным, страх — благоразумием, присвоение — любовью, а привычная ложь в ответственных ситуациях — единственно возможным взглядом на вещи.
Точная мысль нарушает это уютное согласие с самим собой. Она возвращает внимание к упущенному, замечает подмену даже в самом благородном самообъяснении. Опасность её не в холодности и не в тотальном сомнении. Она способна лишить человека того желания, вокруг которого уже выстроена вся его идентичность, надежды, отношения и планы на будущее.
Поэтому трусость думать точно начинается задолго до осознанной лжи другому. Человек ещё ничего никому не соврал, кроме самого себя — привычно уклоняясь от вопросов, ответы на которые могут потребовать не просто отдельных косметических изменений, а вообще другой жизни. Подлинно осмысленной.
Франкл: между стимулом и реакцией может жить смысл… А может и не жить.
Виктор Франкл, основатель третьей венской школы (экзистенциального) психоанализа и логотерапии, даёт антропологическое различение: инстинкт толкает, смысл — призывает. Человек начинается именно там, где появляется способность занять позицию по отношению к собственным влечениям.
Для Франкла человека нельзя свести к биологическим влечениям и психическим состояниям. Они есть, они сильно влияют, иногда почти захватывают, но не исчерпывают. Есть ноологическое (смысловое) измерение, которое позволяет выйти в своих реакциях за пределы инстинктивных автоматизмов, страхов и желаний — к смыслу, который требует ответа здесь и сейчас.
Франкл считал стремление к смыслу первичной человеческой направленностью, а свободу понимал как свободу для ответственности, а не просто как отсутствие преград. Совесть у него — орган слышания смысла, а не просто чувство вины.
Отсюда наш тезис обретает более точную форму:
Трусость думать точно — это отказ поставить влечение перед смыслом.
Не всякое желание ложно. Не всякое влечение нужно подавлять. Иногда точная мысль как раз освобождает желание — от стыда, навязанной нормы или чужой власти. Но она всегда лишает его заранее присвоенной правоты. Желание должно предстать перед смыслом, совестью, лицом другого и последствиями своих выборов, решений, действий.
Человек боится этого суда, потому что живой событийный смысл совершенно не обязан сохранять все его замыслы и мечты, выстроенные во круг желаний. Он может потребовать полного отказа от некоторых, отсрочки в других, смены пути в третьих, принятия страдания в четвертых и так далее. В предельном случае умирает не просто прихоть, а целый образ себя, который казался единственно настоящим.
Трусость — это выбор психического самосохранения (инстинктивного желания) вместо ноологического ответа (точного мышления).
Бонхеффер: глупость как отказ от внутренней свободы
Дитрих Бонхеффер — пастор, богослов, участник сопротивления, «праведник мира» — в «Сопротивлении и покорности» показывает, к чему приводит отказ от этой способности в общественном масштабе. Человек может сохранить образованность, острый ум и даже нравственную риторику, но при этом утратить внутреннюю самостоятельность, ответственность и способность видеть реальность как она есть.
Хотя известное рассуждение Бонхеффера «О глупости» находится не в «Этике», а в заметке «Спустя десять лет» (1942–1943), вошедшей в тюремный сборник «Сопротивления…», по сути оно принадлежит тому же этическому стержню: мужество, совесть, долг, свобода и ответственный поступок.
Продумывая точность мышления как ответственного действия в условиях подавления инакомыслия в фашистской Германии, он подходит к теме особенно близко, хотя говорит не о «точной мысли», а о глупости.
Которая для него — не недостаток калькулирующего интеллекта. Человек может быть очень расчетливым, образованным и логичным, и при этом оставаться глупым в самом глубоком смысле. Глупость у Бонхеффера начинается тогда, когда человек отдаёт свою внутреннюю самостоятельность, свое лицо и имя, внешней силе: коллективному возбуждению, приказу, лозунгу, господствующей «очевидности».
Тогда факты, противоречащие принятой картине, просто перестают осознаваться — отбрасываются, обесцениваются или объявляются неважными.
Это почти идеальное описание механизма УПИТ-мышления:
Сначала реальность урезается до удобной части (Упрощается).
Потом эта часть выдаётся за целое (Подменяется).
Потом все новые факты оцениваются только по их пригодности для сохранения картины (реальность Инвертируется в что-то совсем другое).
А в конце человек уже всей своей энергией нападает на того, кто пытается вернуть отвергнутую им реальность в жизнь (Это что-то совсем другое становится единственной Гипер-Реальностью, Танатически уничтожающей реальность как таковую).
Но Бонхеффер идёт дальше психологии. Глупость для него имеет общественную природу. Власти сильных нужна слабость внутренних свобод других. Человек попадает в плен не только страха, но и чувства принадлежности, послушания, коллективной правоты. Именно поэтому спорить одними доводами почти бесполезно: перед нами не ошибка рассудка, а отказ отвечать за собственное видение реальности, собственную точность мышления и действий.
Рядом с рассуждением о глупости у Бонхеффера стоит размышление о гражданском мужестве. Он отказывается объяснять всё только личной трусостью. Немцы умели быть отважными в служении и долге. Беда пришла, когда человек не смог совершить свободный ответственный поступок вопреки приказу и служебному долгу.
Поэтому Бонхеффер не отождествляет глупость с трусостью, но находит у них общий корень — отказ от свободной ответственности перед действительностью.
Трусость здесь — это не боязнь физической опасности. Можно идти на смерть и при этом оставаться трусом перед мыслью. Можно мужественно выполнять приказ, бесстрашно защищать свою группу и терпеть лишения — и всё равно не решиться спросить: а чему именно служат моё мужество, верность и жертва?
Итак, у нас обнаруживаются три свидетельства в одной генеалогии мысли
Ремарковский Равик, Франкл и Бонхеффер выстраиваются в последовательную линию:
- Равик сохраняет понимание опасной остроты и болезненности точной мысли: думать опасно для удобной жизни.
- Франкл объясняет почему это так: человек не совпадает с тем, что его толкает; смысл призывает превзойти себя и ответить за него своей жизнью.
- Бонхеффер показывает, что происходит, когда ответственность за точность мысли отвергнута: желание и страх получают поддержку власти, растворяются в коллективной правоте и превращаются в глупость, глухую к реальности.
В оптике нашего исследования эту цепочку можно продолжить дальше:
влечение избегает смысла →
желание уклоняется от точной мысли →
уклонение обрастает самооправданием →
самооправдание становится общей речью →
общая речь получает институциональную защиту →
учреждение придаёт ей силу закона →
закон заставляет действительность соответствовать желанию.
Да, личная трусость перед точной мыслью не часто вызывает большую историю человечества к жизни напрямую. Пожалуй только в мысле-без-действиях больших политиков это становится заметно. Между же личной трусостью простого смертного и историей человека — множество акторов и актантов, событий и решений.
Но косвенно и опосредованно можно утверждать, что в основе всех искажений и в отдельной семье / индивидуальной жизни, и в обществе, и в экономике / политике, прямо или косвенно лежит именно эта форма трусости. Поскольку именно она даёт первичный человеко-логический материал для любого захвата: готовность предпочесть приятное верному, принадлежность — ответственности, исполнение желания или приказа — смыслу.